Начало войны мой отец встретил в Литве, на границе с Германией, 13-летним подростком. Он проводил лето в военных лагерях, где служил его отчим военврачем.
На границе шел бой, а из воинских частей срочно эвакуировали секретные документы, жен, детей, раненых. Семьи офицеров были расквартированы в домах местного населения - литовцев, многие из которых были настроены молчаливо-враждебно. И все они знали, что вот-вот будет война...
Семья, в которой жили мои бабушка и отец, внешне никак не проявляли своей враждебности, были мило любезны и приветливы, но от этой приторной любезности становилось не по себе.
Все происходило так стремительно, что понять ЧТО, ПОЧЕМУ, и КАК такое могло быть, не представлялось возможным. Ясно было только одно - еще час- другой и в расположении воинской части будут немцы.
Прибежал вестовой, сказал, чтобы были готовы к отъезду и взяли с собой только самое необходимое, это последняя машина. Только он ушел на пороге комнаты появился хозяин-литовец и заявил, что никуда они из этой комнаты не выйдут. Ночью он слушал немецкое радио и знает, что за семью советского офицера он получит хорошее вознаграждение. "Немцы вас расстреляют", - со злорадством констатировал он, закрывая дверь на ключ. Бабушка кинулась к окну - комната находилась на втором этаже, но открыть не смогла, окно было предусмотрительно заколочено.
Внизу просигналила машина. Отец и бабушка стучали в окно и кричали в надежде, что их услышат. Но рядом шел бой, рвались снаряды и их никто не слышал. Машина посигналила еще и поехала... Но вдруг остановилась. Надо было забрать раненых. Пока шла погрузка, отчим моего отца забежал в дом убедиться, что его семью отправили. Внизу его встретил хозяин-литовец, сказал, что жена товарища офицера и сын уже уехали на предыдущей машине. В это время мой отец табуретом выбил окно, и звон разбившегося стекла привлек внимание красноармейцев. Когда они вбежали в дом, то увидели литовца с винтовкой в руках, кричащего, что сейчас он застрелит офицера! Не успел, красноармеец выстрелил раньше...
Моих родных успели эвакуировать в Ленинград. Здесь они пережили страшные 900 дней блокады. Отчим моего отца в дальнейшем был в частях, что стояли на финской границе. Часть своего пайка иногда ему удавалось переправить в город отцу и бабушке, это помогло им пережить самую жуткую зиму 41-42 годов. Всю блокаду мой отец, как и тысячи других подростков, работал на заводе, обтачивал головки для снарядов.

Выдержки из дневников...

"Как ни неожиданно началась война, мы, кадровые офицеры, знали, что она скоро начнется. Это ощущение впервые появилось в конце 1940 года. Нас, командиров, изредка выводили на командирские учения. Одно из них проводил командир полка, культурный и очень умный человек. К тому же бывалый. Изредка, но всегда к месту, он рассказывал об эпизодах войны в Испании (тогда наше участие в ней официально срывалось). Заканчивая разбор нашего учения и подчеркивая его недостатки, он сказал следующее:

"Вы вспомните мои слова, когда мы будем отдавать немцам свои города."

"...впервые увидел вблизи убитых немцев. Это были здоровяки огромного роста. С ног убитых солдаты стаскивали добротные сапоги. Сапоги тут же натягивали себе на ноги, бросая потрепанные ботинки и обмотки. Выбили немцев из окопов, которые они успели выкопать за очень короткий срок, окопы в полный профиль. Тогда для нас это было непонятно. Только потом мы научились первым делом на остановках копать и копать."

"Утром слушали радио о каких-то переговорах с Англией и Америкой. В военных сводках говорилось о минском , псковском и других направлениях. На станциях чувствовалось, что хозяина нет. По станционным складам, которые уже никем не охраняются, бродят солдаты. Все двери открыты. На складах полно всякого продовольствия".

"В батальоне пленный немец, молодой здоровяк, блондин с завязанными глазами , что-то сбивчиво рассказывает, видно, очень боится, спрашивает, что с ним сделают."

"Идем голодные. В деревнях многие просят у крестьян поесть. Молча дают и провожают тяжелыми взглядами. Наш командир роты, лейтенант, обросший и осуновшийся, едет на повозке, и видно, что военного духа в нем убыло. Рота сильно поредела в основном за счет отставших, и это были преимущественно западные белорусы".

"Проносится слух: мы в окружении, надо пробиваться. А солдаты идут голодные, усталые и уже какие-то безразличные. Огонь кругом усилился, и мы шли по канаве вдоль дороги, пригнувшись. Общего единого руководства уже не было. Было только общее стремление вырваться из окружения".

"По канаве, пригибаясь, бежит навстречу незнакомый лейтенант с немецким автоматом в руках и кричит: "Давай вперед! Наши прорываются!" - и бежит дальше. Низко пригибаясь я пошел вперед первым. В канаве лежит убитый, наш боец, уткнувшись лицом в землю. Надо пройти по нему. Делать мне это было очень неприятно. Я подумал: "Дай выскачу на дорогу, одним прыжком миную его и опять соскочу в канаву." И только я выскочил на дорогу как впереди возникло яркое пятно, гром, удар. И падая в канаву я громко сказал про себя, а может быть крикнул: "ВСЁ-Ё-!" И сразу наступила тишина".

"Проснулся утром на другой день - 18 июля. Я лежал на правом боку, Иван - на левом. Вдруг Иван говорит: "Немцы сюда идут". Инстинктивно, как страусы прикрылись шинелями. С нас сдергивают шинели. Трое немцев уставили на нас автоматы, молча посмотрели и ушли. Вскоре вернулись с командиром. Тот знаками начал показывать, чтобы мы выходили. Еле двигаясь на четвереньках, выползаю. Иван плетется сздади. Немец подгоняет нас к дороге. На обочине мы сели. А по дороге двигалась немецкая пехота. Здоровые, молодые парни идут без пилоток, почти у всех светлые волосы, идут весело, бойко. Один из них, перепрыгнув канаву, подбежал к нам, похлопал по плечу и, смеясь, громко сказал " Рус капут!"